Серьга
Народ в трамвае ехал мрачный, полусонный и какой-то отмороженный. Казалось, что молчали абсолютно все. «Интересно, о чём они молчат, о чём думают? О чём вообще они могут думать? Лучше не знать».
Так думал о народе Серьга. А ещё он думал, что заводик, с которого он уходил, разбомбили, как говорится, вщент. Потому что на нём дроны начали собирать и кто-то продал эту новость pyснe. Кто-то свой, скорее всего. А может, всё проще. Наших людей хлебом не корми — дай секретом поделиться. Со всем белым светом.
Туда б его, конечно, взяли. Там с хозяином Серьга учился. В политехе. Правда, дружили они не очень близко. Но выпивали в одной компании часто. А потом и работал у него Серьга. И зарабатывал нормально. Да что теперь вспоминать. Теперь надо куда-то себя пристроить. Но везде, куда бы он ни тыкался, смотрели на его рожу с мёртвым глазом, на шрамы, на серьгу в рваном ухе и говорили, что нет у них вакансий. К сожалению. Сегодня он чуть не наорал на этих ксожаленцев, мол, я за вас воевал и всё такое, но сдержался. Понимал, что ответят ему, как во все времена таким отвечали. «Я тебя туда не посылал», — ответят. И будут правы. Серьгу туда действительно никто не посылал. Он сам пошёл. И не так от большой любви к родине, как от нелюбви к убийцам и подонкам. Кстати, ещё неизвестно, что бы с ним было, если бы не пошёл. Тот же хозяин заводика погиб без всякого фронта. Что-то они там срочно устраняли, на оборудовании. А тут ракета. Ну и всё. А Серьга же на заводике механиком работал. И ремонты были его прямой обязанностью. Не зря говорят — что ни делается, всё к лучшему. У Серьги теперь это прямо принцип жизненный. Он даже когда жена перестала на звонки отвечать, и аккаунты её все исчезли — ничего делать не стал. Ни искать её, ни узнавать, что случилось. Хотя узнать мог. С ней в Польшу много знакомых в двадцать втором уехало. А Серьга сказал себе: «Ну перестала — так перестала, исчезли — так исчезли». Конечно, жалко было, что дочка вместе с женой выпала из его жизни и общение с ней прекратилось. По дочке он скучал. Сильно скучал. Но Серьга решил, что она уже большая девочка, захочет — объявится, а не захочет — насильно мил не будешь.
За этими мыслями он чуть не проехал свою остановку. Но не проехал.
У подъезда сел на скамейку. Покурил. Поднялся на пятый этаж…
Обняв рюкзак, на полу под дверью сидела дочка и пялилась в телефон.
— Пароль от вай-фая вспомнила? — спросил Серьга.
— Телефон вспомнил.
— Давно ждёшь?
— Давно.
Он отпер дверь: «Входи», — быстро сварил куриных пельменей, и они поужинали.
О жене не спросил. Дочка тоже о ней не упоминала. И вообще, вела себя так, как будто никуда не уезжала. И на вид его, вполне ужасный, внимания не обращала. Хотя видела таким впервые. «Всё понимает, — подумал Серьга. — Совсем взрослая».
— Хорошо, что ты объявилась, — сказал. — Если бы ты только знала, как это хорошо.
И она сказала:
— Я знаю.
Рюкзак
Когда командир спросил, какой Кацу позывной присвоить, он сказал:
— «Еврей» можно?
— Ты точно хочешь такой позывной? — уточнил командир.
— Не отвечайте вопросом на вопрос, лейтенант, — сказал Кац.
Так он стал «Евреем». То есть евреем он, конечно, родился. Но в мирной жизни его называли всё же по имени: Йосиф. Ну, в основном. Евреем тоже называли. Хотя редко. Чаще, если честно, жидом. За что тут же и получали своё. Потому что Кац был каким-то чемпионом по боям без правил и отношения к себе требовал уважительного. А в роте его зауважали после первого же боя. Назавтра, как на ноль прибыл, так и зауважали.
Выбив русских с позиций, Каца нашли без памяти в их окопе, чуть торчащим из кучи земли. Его окружали четыре трупа. Один с явно сломанной шеей, другой сложенный пополам в пояснице, только не вперёд сложенный, а назад, а остальные — с множеством пулевых ранений, несовместимых с жизнью. Но мина разорвалась слишком близко. Каца контузило и засыпало землёй.
Первое, что он сказал, очнувшись:
— Рюкзак. Где мой рюкзак?
Сбегали в хату, в которой квартировали между боями, и рюкзак принесли.
— Спасибо, — сказал Кац и отключился.
Ехать в санчасть он отказался. Лежал в располаге, отходил. Держа по возможности рюкзак в поле своего зрения.
Их медик за ним приглядывал.
— Больной, — говорил, — начал отходить.
— Деньги у тебя в рюкзаке, что ли? — смеялись бойцы. — Или сало?
Кац на шутки не реагировал. Может быть, просто потому, что ни черта не слышал. Контуженный же.
Примерно через неделю, вернувшись ночью с позиций, застали Каца на крыльце. А утром проснулись от монотонного то ли пения, то ли бормотания. Исходило оно от Каца. Он стоял, покачиваясь, с книгой, лицом к восходящему в окне солнцу. В кипе. К голове и руке ремнями были примотаны черные коробочки. На плечах лежал полосатый платок. С нитяными кистями по углам.
— Кац, что ты делаешь? — спросил кто-то. Ему не ответили. Смешок тоже откуда-то донёсся, но тут же стих.
И это стало повторяться каждое утро. Если, конечно, они были не в окопе, а на отдыхе. Кац вставал раньше всех, молился. Потом разоблачался и бережно прятал все свои принадлежности в рюкзак. Ему старались не мешать. И вопросов больше не задавали.
…Как-то вернулся от начальства лейтенант. Сказал:
— Валим. Пока кацапы дорогу не перерезали.
Быстро бросили шмотки в пикап и рванули в первых рядах. Но оказалось, что кацапы дорогу таки перерезали. Во всяком случае, их артиллерия до неё доставала.
Снаряд, слава Богу, лёг перед пикапом. Они вылетели из машины и расползлись. Кац оказался в придорожных кустах с лейтенантом. Но тут же двинул обратно.
— Куда? — заорал лейтенант. — Назад!
— Там рюкзак, — сказал Кац спокойно.
Подождал, пока вокруг поутихнет и спросил:
— «Тараса Бульбу» читал?
Лейтенант слегка опешил от неожиданности вопроса. Хотел ответить, но опоздал. Кац уже полз к пикапу.
По пути
Лёнчик (позывной «Лёнчик») бухает уже вторую неделю. Запер ворота, запер дверь и бухает. Сначала он, конечно, затарился под завязку и загнал жигуля в гараж, а уже потом всё запер. И ставни тоже закрыл на щеколды. Так что голыми руками его не возьмёшь. И неголыми тоже. Если, конечно, без гранатомёта.
Телефон время от времени звонит. Но Лёнчик на звонки не отвечает. Даже когда звонит родная сестра. Потому что телефон могли же у него в плену отжать? Могли. Случайно не отжали. Чудом. Да и контуженный он на всю голову. Одним ухом вообще не слышит. Его ещё до плена контузило. А до контузии ранило. И несколько осколков из разных мест доктора достали, а один в нём оставили. Сказали: «Понимаешь, он в таком херовом месте застрял, что чуть рука дрогнет, и тебе пиздец. Пусть лучше сидит там. И выписали. Лёнчик через три дня к ним вернулся и говорит: «Я ни рюкзак не могу носить, ни броник. Лямка по ране трёт и боль адская». Врачи говорят: «Ну, поволынь у нас недельку, может, рана и затянется».
В общем, телефон он законно не берёт. Думая про себя: «Да пошли вы все на хуй».
Рана у него в конце концов затянулась. Но не полностью. То есть, можно сказать, не затянулась. Так он с ней и мучился. Но в плен не из-за неё попал, не повезло просто. Пошли ночью вчетвером сержанта раненого с передка вытаскивать. А их там ждали. И взяли всех пятерых. С сержантом. Хорошо ещё, что быстро попали они под окопный обмен. Это когда без начальства меняют своих на чужих. Неофициально. Сержанта, правда, не обменяли. Не выжил сержант без медицинской помощи. Лёнчик потом говорил: «Слава тобі, Господи. Бо били — страшне. І разів п’ять на розстріл виводили».
Ну и вот. После обмена приехали эсбэушники — даром, что неофициальный обмен был — и всех четверых увезли с собой. В военный госпиталь определили. Типа на реабилитацию. И долго приходили беседовать — что, как и почему. Допрашивали, одним словом. Потом сказали, что все подозрения с них сняты и они могут возвращаться в часть.
А потом Лёнчик домой на минутку заглянул. По пути. С женой они ещё лет десять назад характерами не сошлись. Когда он воевать от неё ушёл. Поэтому дом пустым стоял. Запертым.
Ну, и посидел Лёнчик во дворе на лавочке, по комнатам мёртвым прошёлся. Плюнул на всё, съездил в магазин ближайший и уже вторую неделю бухает. А когда в часть вернётся, никому неизвестно. Даже ему самому.
На экскурсию
Гостей сегодня не ждали. Поэтому на звонок в дверь Захарыч реагировал адекватно:
— Кого это там чёрт несёт? На ночь глядя.
Взглянул в глазок и стал судорожно отпирать замки.
В дверях стоял сын. Стоял и улыбался.
— Андрей? — сказал Захарыч. А жена и дочь тут же расплакались.
Захарыч на них шикнул.
— Радоваться надо, а не это вот. А ну-ка на кухню, курицы.
Сын вошёл. Разулся и скинул рюкзак. Прошёл в комнату.
— Ну как ты?
Сын улыбнулся и кивнул.
Посидели. Пока мать и сестра возились в кухне. Слава Богу, свет сегодня был. И еда была. А выпить у Захарыча вообще всегда было. Невзирая на блэкауты, воздушные тревоги и прочую муть. После первой мать сказала:
— Ну, рассказывай.
— Что рассказывать?
— Как дела, рассказывай.
— Да нормально.
— Ты в отпуск?
— В отпуск. В Европу едем с пацанами. На экскурсию.
— Так в Европу ж мужиков не выпускают, — сказал Захарыч.
— Нас выпустят.
И разговор как-то сам собой сместился. Захарыч стал рассказывать про бардак на работе, мать про бардак в торговле, сестра про бардак в универе. Наконец, заметили, что Андрей клюёт носом. Прямо в салат.
— Ох, — засуетилась мать. — Ты ж наверно устал.
Андрей пожал плечами.
Сестра быстро убрала со стола. Мать быстро застелила диван. Он лёг и мгновенно уснул. Захарыч постоял над ним спящим. Сказал:
— Изменился там, — и ушёл к мусоропроводу курить.
Завтра вечером Андрей уезжал. Обещал на обратном пути заехать. Мать, улучив момент, сказала:
— Может, останешься там? В европах. Раз уж это.
Он приобнял мать и промолчал.
Потом честно, чуть не каждый день присылал фотографии. Из Праги. Берлина. Вены.
— Вот это отпуск, — говорил Захарыч. — Везёт же людям.
Из Парижа написал: «Представляешь, стою перед Джокондой». А Захарыч, он только последний год дроны собирал. А так-то всю жизнь преподавал рисование и черчение, поэтому представлял.
Вернулся Андрей через две недели.
— Как съездил? — спрашивали мать и сестра. — Расскажи.
— Хорошо, — отвечал Андрей. — Хорошо.
Дома пожил он ещё два дня. Пожил и уехал. Вернулся в часть. Оттуда написал, что какое-то время связи с ним не будет. И её нет. И нет уже довольно давно.
Раз и навсегда
Алкоголики бывают разные. Широкого, так сказать, спектра. Но в основном — запойные и убеждённые. Ранько был убеждённым. То есть запоям в его образе жизни и воткнуться-то было некуда, поскольку выпивал он каждый день без выходных. И жену свою Нину к этому занятию пристрастил. Особенно по вечерам. Потому что, а чего б ему было не выпивать, если имел он свою ветклинику по мелким домашним животным — от мышей и канареек до кошек и собак — и ещё два побочных бизнеса: шиномонтаж и гравёрную мастерскую. Последнюю Ранько открыл, прочитав книжку «Я работаю на кладбище», которая очень ему понравилась. И он решил потихоньку похожий бизнес освоить. Начав с художественной гравировки надписей и изображений на памятниках. Нанял хорошего художника, и дело в условиях военного времени пошло и стало приносить свои плоды. Бандиты сначала хотели на него наехать и объяснить, что не туда он лезет, а потом поняли, что это ж он всех их собак и кошек любимых лечит — и отстали. Сказали: «Ладно, трудись на здоровье».
В общем, мог Ранько себе позволить выпивать. Тем более и здоровье ему это позволяло. И всё у него было несмотря ни на что хорошо. Пока не пришла повестка. Одна и следом сразу вторая. Ему умные люди говорили: «Не ходи». А он: «Что ж я, прятаться от них буду? Следы заметать?» Ему: «Ну откупись. У тебя что, денег нет»? «Деньги есть, — он отвечал, — деньги не проблема».
Короче, выпили они с женой вечером коньяку от души. И пошёл он на восемь утра в ТЦК.
Сначала штурмовиком был, а когда некому стало раненых вытаскивать и спасать — медиком на нуле. Там и пить бросил. Раз и навсегда.
И жена Ранько Нина тоже бросила. Ну, почти. Почти.
Естественным путем
Компашка у них сложилась чисто женская. И вход в неё мужикам был строго воспрещён. Как-то само так вышло. Естественным путём.
Собирались обычно по субботам. Всё в складчину. Что приносили — то и пили, тем и закусывали. Чаще всего у Ирки дома. Детей у неё нет, а квартира большая. После родителей ей досталась. Отец Иркин шишкой какой-то работал, ещё с советских времён. Поэтому и квартира такая роскошная. В ней на всё места хватает. В зале стол огромный стоит, дубовый, телевизор, музыкальный центр. А вокруг — хоть конём гуляй, хоть танцуй. Они, кстати, и танцевали. Когда тревога выть начинала и если выпивали к тому времени достаточно. Но чаще, конечно, пели.
Не всегда, правда, у них получалось от действительности отвлечься и повеселиться. Иногда и печально всё проходило. Оно же как — одна придёт с хреновым настроением, и всех сразу заразит. Воздушно-капельным способом.
Хотя бывало, и в загул они пускались. И шли вместе в ресторан. В японский. Там по субботам японский шведский стол с шести до комендатского часа. И можно за разумные деньги сидеть весь вечер. Только за выпивку отдельно доплачивать.
Да они много выпивки и не брали. По пиву или по два. Остальное с собой приносили и разливали незаметно, из-под полы. Вряд ли японцы этого не замечали. Наверно, им просто было выгодно. Большая компания для ресторана всегда выгоднее. Так что японцы левой выпивкой их не попрекали.
А компашка у них действительно немаленькая. И продолжает расти. Потому что нет-нет и появляется в ней новенькая. Не сама, конечно, не с улицы. Кто-то приводит. Подругу или родственницу, или просто знакомую. Живущую по соседству. Ну, как сегодня. Баба Зоя привела с собой молодую совсем девку. Говорит:
— Вот, племянница моя внучатая. Зовут Нина.
И подталкивает её:
— Рассказывай.
Нина эта говорит:
— Что рассказывать? Муж мой, Евгений, — говорит, — без вести пропал. Месяц назад.
И тут Ирка вдруг взвилась:
— Да я год ждала, пока гибель Сенькина подтвердилась.
А Андреевна, у которой и муж, и сын уже погибли, говорит:
— І правда, дівчата. Ми ж домовлялись: тільки дружини загиблих. Тільки загиблих.
Балкон
Как оказалось, войну, если очень захотеть, можно и не замечать. Назло ей, так сказать, и всем смертям. Нет, Карягин знает, конечно, что война есть и что она идёт. Как можно не знать, когда чуть не через ночь то дроны, то ракеты, то те и другие вместе. Тем более в четверг бомбёжка его на улице застала. И Карягина чуть не расплющило куском большого балкона.
Но знать — это одно, а замечать — другое. Поэтому каждое утро, перед работой, он заходит в кофейню и не спеша выпивает чашку сладкого крепкого кофе. А после работы час гуляет в парке имени культуры и отдыха. Благо парк в ста метрах от дома, и бронь позволяет ему класть на ТЦК с прибором.
Нередко из парка в самых мирных целях он приводит домой девушку. Некоторые девушки подобно ему гуляют там как ни в чём не бывало. Как гуляли в мирное время года. Как гуляли когда-то. Cами, с подругами, с собаками и бой-френдами. А одна гуляет даже с котом на поводке. Симпатичная — просто спасу нет. И кот тоже симпатичный. Жаль, что на кошачью шерсть у Карягина аллергия. Иначе бы он с этой девушкой познакомился поближе. А так… Ясно же, что кота она на него не променяет. Словом, подошёл к ней Карягин скорее от нечего делать. Свободное время убить. Ну любит он убивать время с девушками.
Естественно, начал с того, с чего любой на его месте бы начал:
— Никогда, — сказал, — не видел, чтобы по улицам кота водили. На поводке.
— Теперь видели, — сказала девушка. — Но это кошка.
Сначала кошка флиртующего Карягина терпела. Потом натянула поводок. Потом зашипела.
— Чего она психует? — обиделся Карягин. — Я вроде вас не трогаю.
— Да, — сказала девушка. — Она теперь нервная. Потому что котят потеряла.
— Как потеряла? — не понял Карягин. — Где?
Девушка, видимо, не очень хотела говорить об этом с незнакомым Карягиным. И он собрался уже сменить тему. Но она всё-таки ответила:
— Да вытащила, — говорит, — котят на балкон за шкирки. В квартире духота — крыша за день накаляется. А сама вернулась зачем-то. Внутрь. И как только вошла в комнату, балкон дроном снесло. Если бы я её не схватила, она бы с десятого этажа сиганула. Котят своих спасать.
— Как же вы теперь без балкона? — спросил Карягин и сразу почувствовал, что вопрос абсолютно идиотский. Девушка тоже это почувствовала. Почувствовала и сказала:
— Обыкновенно. Люди иногда без балконов живут.
Тут Карягин сообразил, что знает, где живёт девушка с кошкой. Но что ему с этим знанием делать, пока сообразить не может.
Шуба
Казалось, всё это было Бог знает когда. На самом деле шестнадцать Лике исполнилось всего четыре года назад.
Наплевав на зиму, пандемию и запреты, они бродили по Киеву. Сходили с ума. Целовались в масках. Веселились. Так что домой Лика вернулась поздно. А там её давно ждала бабушка. Которая тогда ещё не умерла.
— Я тут у вас уже весь чай выдула, — сказала бабушка.
Она пришла к ним в гости с белой простынёй, завязанной узлом. Торжественно развязала её и достала из простыни шубу.
— Это тебе, — сказала бабушка. Тоже торжественно.
— Мне? Зачем мне… это?
— Это, — сказала бабушка, — не ЭТО. Это настоящий каракуль. Весит, как плащ, А греет, как печка.
Бабушка набросила шубу Лике на плечи. Сказала:
— Мда, мама моя была повыше тебя. И носила её только в оперу. А я вообще надевала три раза в жизни. Когда ехали в загс — была дикая холодина, — когда твой дед забирал меня с твоей мамой из роддома и когда его хоронили.
Шуба действительно была лёгкая. И блестела в свете люстры чёрным блеском. Но Лика не представляла, как можно в ней показаться людям. Девчонки, увидев её в этой хламиде до пят, просто со смеху бы померли. Только бабушке же всего этого не объяснишь. Пришлось шубу взять. И сказать спасибо. И поцеловать бабушку в щёчку.
Сейчас Лике уже целых двадцать. Она часто вспоминает тот детский день рождения. Когда бабушка ещё не умерла. Отец не пропал без вести. А дома был свет и не было так безумно холодно.
Теперь-то Лика прекрасно знает, зачем ей нужна шуба:она в ней под двумя одеялами спит.
И все подружки её прабабушкиной шубе завидуют.
Потому что настоящий каракуль.
Потому что весит, как плащ. А греет, как печка.
Январь 2026 г.
Вирус
Умирать во время войны от какого-то устаревшего и давно не опасного вируса было глупо. Поэтому она решила выжить. Ей звонили родители из Ришона, сестра из Штутгарта, волновались. Но она им отвечала:
— Умирать во время войны от вируса глупо.
Родители и сестра её подбадривали, говорили: «Пей больше жидкости. И береги себя». А она говорила:
— Я берегу.
Говорила, а сама думала: «Интересно, как я должна себя беречь? Тем более что температура уже неделю не падает ниже тридцати девяти и чуть не каждую ночь бомбят».
Назавтра, на вопрос сестры «как ты?» она ответила «не очень».
— Тебе хуже?
— Да. Я забыла, как выглядят корешки книг. Ты же знаешь, всегда не глядя снимала с полок нужную. Теперь тупо смотрю и не могу вспомнить, что это за книга.
— Пусть это будет самое большое горе в твоей жизни, — сказала сестра.
А она сказала:
— Нет, не нравится мне это. Не нравится.
Потом телеэкраны мира облетели кадры очередной ракетной атаки Харькова. Родители в Израиле и сестра в Штутгарте эти кадры видели. И Салтовку, и дом узнали. Не поняли только, попали в её подъезд или в соседний.
Телефон глухо молчал. Среди лиц на многочисленных видео её лица вроде не было. Они звонили, как сумасшедшие, писали в ватцап. Ей. Соседям. Безрезультатно. Наконец ответ пришёл. С её телефона, но не от неё: «У неё всё в порядке. Жива. Правда, в реанимации».
С вирусом она в эту реанимацию попала или из-под бомбёжки, не сообщалось. И на их вопросы никто больше не отвечал.
Сначала
Почему люди становятся ментами, неизвестно. Король попробовал — ему не понравилось. Король — это фамилия такая, и он из ментов ушёл по собственному желанию. Чтоб жизнь сначала начать. В фермеры ушёл. А на своё ментовское место устроил соседа. Думал «свой человек там не повредит».
Пахал Король, как ненормальный, и лет через пять стал, можно казать, обеспеченным человеком. Другим он быть не желал. Потому что любил, опять же как ненормальный, свою жену-красавицу, называл её королевой и постоянно хотел холить, баловать и лелеять. Что без денег практически невозможно.
В сезон уезжал из дому на своём джипе в четыре утра, возвращался затемно. Зато зимой летали с женой отдыхать. Как люди. На Канарах и в Египте отдыхали ол инклюзив. И в Вене тоже были. Там красиво. Особенно после Донбасса.
Когда русские пришли в четырнадцатом, он на них внимания не обратил. Пришли и пришли. Продолжал на своей ферме пахать. Русским жрать тоже надо. Сосед сразу к ним служить перешёл. С повышением. А он нет. И каким-то чудом продержался от них независимо до большой войны. Торговать торговал — куда деваться, — но не больше. И ферму у него не отжали. Как это ни странно. Собаку только кто-то отравил прямо во дворе. А он её не меньше жены любил. И она его тоже любила.
Но к весне 22-го от фермы ничего не осталось. Ни техники, ни коровника, ни амбара. Всё суки разнесли в клочья. А кроме того, ввалился к нему вдруг сосед, пьяный вдрабадан. Он уже до начальника райотдела у русских дослужился. Ввалился и говорит, в жену пальцем тыча:
— Вот она, — говорит, — она — моя баба с четырнадцатого года. Ты понял?
Король ничего не ответил, потому что онемел. А сосед говорит:
— И собаку твою я отравил.
Король говорит:
— Зачем?
— А она на меня кидалась, когда я приходил. Чуть не загрызла, сволочь.
Король на жену посмотрел, говорит:
— Это правда?
Жена говорит:
— Правда.
— И зачем ты всё это мне рассказал? — Король у соседа спрашивает.
— Чтоб ты валил отсюда. Иначе подвал. А жену отпусти. Она со мной останется.
— Хорошо, — Король говорит, — отпускаю.
Собрал вещички, в джип кинул и ночью к другу в Украину уехал. На Самару. Там рыба, грибы, охота. Ну, и если получится, опять можно будет начать что-нибудь. Полезное. Беженцам это не возбраняется.
А сосед наутро после его отъезда на мине подорвался. Противопехотной. С крыльца своего ступил — и подорвался.
Русские военврачи долго боролись за его жизнь и в общем спасли. Правда, любовник из него теперь никакой.
Между этажами
Жить нужно уметь в любых условиях. И в самых непредвиденных обстоятельствах. Это Леся знает по себе не понаслышке. Она, например, второго ребёнка родила между пятым и шестым этажами. В лифте. Легко родила. Даже заорать как следует не успела. Зато успела его подхватить. Чтоб головой о пол не ударился. У детей черепушки мягкие и мало ли что он мог бы себе повредить при падении.
Если б родильное отделение пониже располагалось, она бы успела к месту назначения до родов, а так пришлось в лифте рожать.
Там врачи чуть не померли с перепугу:
— Как же вы так? В лифте! Это же опасно для здоровья.
А она им через того же гугл-переводчика:
— Да ничего, — говорит. — Я дочь под бомбами рожала. В роддоме бывшего города Мариуполя.
Они:
— Почему?!
А она:
— Потому что мы там жили. У самого синего моря.
Врачи удивляются:
— Как можно рожать под бомбами?
А она говорит:
— Да. Это было неприятно. А лифт — ну что лифт? Машина.
Врачи подумали и говорят:
— А кто в данный момент за вашей дочерью присматривает?
Она сразу поняла, что нельзя было Ленку кому попало поручать по их законам, и говорит:
— Мама.
Притом что мама её так в Мариуполе и сидит. Из упрямства своего старческого. И что с ней теперь, никто не знает.
Леся, кстати, возражала мужу, когда он активно второго ребёнка стал делать: «Ну куда нам двоих? Война». А он отвечал, что «ты тетка крепкая, вырастишь. Я-то, — говорил, — эту заваруху вряд ли переживу, так хоть потомство после себя оставлю». Прямо, как знал.
А с родами да, с родами ей оба раза почти повезло. Дети в конце концов остались целы. И она тоже. И в первый раз после ранения, и во второй. Второй — это вообще были не роды, а курорт ол инклюзив, невзирая на лифт. Жалко, на четвертый день их с этого курорта выперли на волю. И она в чужую жизнь продолжила вписываться и в ней адаптироваться. У неё же руки золотые, хоть и два высших образования имеются — как положено. По специальностям инженер литейного производства и психолог. Правда, она по этим специальностям ни дня не работала. Благодаря всё тем же своим рукам, которые чего только не умели. До войны в её губках и бровках пол-Мариуполя ходило.
Здесь с этим оказалось сложнее. Здесь образование литейщика для губок не канало. Но и это потихоньку решилось. Нашлась наша девка из беженцев с нужным дипломом, с головой на плечах, но с руками из задницы. На неё кабинет и открыли. Она бумажки вела на чужом языке и всё такое, а работала Леся. И женщины всех мыслимых возрастов в их городке хорошеть стали прямо на глазах. И губками, и бровками, и щёчками, и лицами, как говорится, в целом. Короче, всё начало в её новой жизни налаживаться. Кроме языка. Язык не пошёл, хоть убейся. Ничего запомнить не могла. Ни слова. Ну, и последний её ребёнок, который из лифта, получился не очень здоровым. До сих пор плачет ночи напролёт. Хорошо, оба в детский сад уже ходят — и он, и сестра. Хотя воспитатели на них жалуются. Говорят — странные какие-то дети. Истеричные и пугливые. Надо, — говорят, — их врачу показать. Психиатру.
И художественная открытка
Три посылки весили сорок два кило. Десять. Четырнадцать. И восемнадцать. Люся взгромоздила их мавзолейчиком на раму от кравчучки, привязала верёвками и покатила. Прикидывая в уме, сорок кг — это много или мало? На тридцать кошек и восемь собак. Решила, что негусто. Но много лучше, чем ничего. Собаки из-за пустой каши уже с ней не разговаривают. А смешать кашу с консервами или, допустим, с кормом — совсем другое дело будет.
Паршивая псина Дрон перехватил её по дороге.
— Опять шляешься! — возмутилась Люся. — Хочешь, чтоб соседи живодёрку тебе вызвали?
Пёс потупился. И тут же бешено завилял хвостом. Наверно, зáпах корóбок внушил ему какие-то безумные мечты. Или надежды.
Вообще-то, кошки у Люси жили всегда. Было время, что целых пять. Плюс бесконечные котята. Которые не в счёт. И муж не возражал. И даже принимал это как должное. Но когда в страну вторглись русские, и народ, уезжая, стал выбрасывать своих «домашних любимцев» на улицу…
Люся притаскивала домой всех, кто за ней шёл. Остальных подкармливала из кармана. И несмотря на большую квартиру, жить в ней стало не очень уютно. Хорошо ещё, дети выросли и разъехались кто куда.
Короче, муж не витерпів лихої долі. Предъявив Люсе ультиматум: «Или я, или кошки». Что было с его стороны опрометчиво. Это в двадцать лет можно ставить жену перед таким выбором, и то не каждую. А когда тебе хорошо за пятьдесят, — конечно, она выбрала кошек.
И он сказал:
— Окей. Я куплю какую-нибудь хату в селе. И живи там со своим зверинцем.
— Как в селе? — сказала Люся. — Я же работаю.
— Постараюсь поблизости. В городе дом мне сейчас не по карману.
Хатка с двориком и огородом нашлась довольно быстро.
— Маршрутка идёт минут сорок, — сказал муж. — Я полчаса до офиса еду. Если без больших пробок.
Он перевёз Люсю, её лежачего после инсульта отца и её кошек — тогда их было только двадцать, — честно помог обустроиться и зажил своей собственной личной жизнью.
А она, хотя денег катастрофически не хватало, чуть не каждый день привозила из города ещё какую-нибудь животину. Не могла пройти мимо них. Ну не могла, и всё. Наверно, это было какое-то психическое расстройство организма. Недаром она стеснялась рассказывать, сколько у неё кошек и собак живёт. Говорила: «Люди и так сумасшедшей считают».
Кошки встретили свой корм восторженно. Хотя и нервно — видимо, опасались подвоха. Собаки от запаха обалдели и притихли, не зная, верить ли своим носам. А Люсе показалось, что это чуть ли не счастье. Небольшое, будничное, но всё-таки.
Да, а посылки ей прислал какой-то совсем чужой дядька — то ли богатенький Айболит, то ли такой же, как она, ненормальный. Которому о Люсе обмолвилась её сотрудница. Вскользь обмолвилась. Просто к слову пришлось.
В ящиках, кроме еды, обнаружились таблетки от глистов, средство от блох и поводок с намордником. А также художественная открытка «Putin Huilo» работы дизайнера Потиевского.
— Шутят ребята, — Люся вытерла глаза ладошками и рассмеялась. — Оказывается, кто-то ещё способен шутить.
Пора отпусков
Шесть лет — это конечно дофига. Он даже скучать перестал по дому. За эти шесть лет. А там всё же квартира, однушка в ужасном состоянии и в таком же месте — и тем не менее. Опять же друзья. Возможно, уже и бывшие. Жена. Тоже давным-давно бывшая, но хорошая. А главное, могилы, которые бывшими не бывают и куда приличный человек должен иногда приходить. Короче, малая родина. Двадцать лет он живёт вне её и помимо. На Западе живёт. И каждый год приезжал хотя бы на неделю. А теперь — шесть лет не был. По известным веским причинам. И вот, решил, что пора.
Знакомые говорили: «Куда тебя чёрт несёт? Там бомбят». А он отвечал: «Как-то же там люди живут». «Некоторые живут, — говорили знакомые, — некоторые погибают».
А семья ничего не говорила. Мол, хочешь — езжай. Не хочешь — не надо.
И он поехал. Поезда, как ни странно, шли по расписанию, не опаздывали. В пути никаких происшествий не случалось. Ни до Киева, ни после. Так что доехал он не хуже, чем в мирное время. Повезло. И ключ к замку подошёл. То есть, никто замок не сменил и квартиру не занял. Правда, внутри в ней стоял тяжёлый пыльный запах.
Он открыл окна.
Не помогло.
Подышал улицей. И лёг в этом запахе спать. Лёг и проворочался до утра. Ни мыслей, ни тревог, ни страха не было. Но и сна не было.
Утром позвонил приятелю. Тот обрадовался. Сказал:
— Приходи. Тёща как раз картошку жарит.
Достал из чемодана вискарь и пошёл. Обнялись. Приятель спросил, чего это он решил посреди войны?
— Могилы проведать.
Приятель хмыкнул:
— Любовь к отеческим гробам? — и открыл вискарь.
Налил стопку.
Сказал:
— Я крашеную не пью.
Извлёк из холодильника початую бутылку водки. Сказал:
— Хорошая. Проверено на себе и людях.
После первой же стопки действительно стало хорошо. Хотя пилась водка не без отвращения. Можно сказать, с трудом.
Приятель стал рассказывать, как они живут. Как pуcня их бомбит, а убежищ нет. И работы по сути нет. И городские власти воруют. Всё уже украдено, а они продолжают. Ну, и в том же примерно духе.
— А как ваши пацаны? — спросил он.
— Да нормально, — сказал приятель. — Женились, работают, прячутся.
— В смысле?
— Ну, ТЦК, повестки, облавы и прочая хренотень.
Постепенно позавтракали. В обед сбегали ещё. Понемногу подтянулись те, кто в городе, жив и захотел его повидать. Он всё порывался звонить бывшей жене. Друзья говорили: «Зачем? Она же бывшая, а не настоящая». А он отвечал: «Надо. Дело у меня к ней».
В конце условились махнуть на дачу. Там сейчас рыбы — лови, не хочу.
Расходились в спешке. Чтобы успеть до комендантского часа. И все до него почти успели.
На этот раз он спал. Утром даже не сразу понял где. Опять вспомнил, что не позвонил бывшей жене, но голос после вчерашнего звучал, как из ведра. «Подумает ещё, что я спился. В условиях демократических свобод», — он хотел к родителям съездить с ней. Она их помнит. И помогла бы могилу найти. И убрать.
Завтракать пошёл в вареничную. На террасу. Потом за ним заехали друзья и повезли на обещанную дачу.
— Места у нас там райские, — говорили они. — И тихие. В смысле ракет.
Когда приехали, он сказал:
— Чуден Днепр при тихой погоде.
— Это Самара, — сказали друзья. — Приток.
Хором наловили рыбы. Сварили из неё уху. Прямо как в школьные годы чудесные.
А ночью сначала завыло, потом загудело. Или наоборот. Он вскочил. Со сна и перепугу стал орать «тревога». Всех своими воплями разбудил. Может быть, даже соседей.
— Ну тревога, — ворчали разбуженные друзья. — Что ж нам теперь — застрелиться?
Так прошли выходные. Днём выпивка, река и уха. Ночью тревога и шахеды. Летящие не в них. Виски, кстати, опять не пили.
В понедельник он хотел вернуться в город. Но его отговорили. «Куда, — сказали, — спешить? С природы». «Ладно», — сказал он и стал дозваниваться жене. А она не отвечала. Наверно, была на работе.
«Могла бы и перезвонить», — обиделся он часа через полтора.
Друзья его успокаивали: «Да мало ли. Может, отдыхает она в какой-нибудь Турции ол инклюзив. Июль на дворе. Пора отпусков».
А он говорил, что должен же в турецкий ол инклюзив входить хоть какой-нибудь вай-фай.
В конце концов к родителям пришлось ехать самому. В среду. Вернее в четверг.
Кладбище вышло из берегов и подступило вплотную к городу. Изменившись до неузнаваемости. Долго петлял между флагами. Наконец, нашёл.
Могилы родителей были убраны. Как будто бы только что. Кто убирал — понятно. Больше-то некому.
Он стал звонить ей без остановки. И без всякого результата.
Зато кто-то спросил у него:
— Кому звоним?
Он обернулся. Перед ним стояла бывшая жена. Собственной своей персоной.
— Ну как в кино, — сказал он и сказал: — Тебе звоним.
— Я не отвечаю, — сказала она.
А он сказал:
— Я уже понял. — И ещё сказал: — Спасибо. Что ухаживаешь за могилами.
— Да не за что, — сказала она. — У меня тут рядом ещё четыре. Вот и ухаживаю. За всеми.
— Четыре?
— Ага. Четыре. Все мои теперь здесь. Все.
Больше она ничего ему не сказала. Даже до свидания.
Заявление об уходе
В Киеве, несмотря на сто лет эмиграции, у Саши остались какие-то детские дружбы. Которые восстановились буквально одним телефонным звонком после крымнаша.
А совсем сумасшедшая её жизнь началась осенью четырнадцатого. Она взяла в оркестре отпуск, какое-то количество наличных денег, взяла на всякий случай скрипочку и большой чемодан на колёсиках. В чемодан погрузила турникеты, пауэрбанки, термобельё и берцы сорокового размера. А также пару тепловизоров и прибор ночного видения. Всё, что попросили. Вернее, то, что она смогла добыть в Германии из нужного. И полетела в Киев. Из Киева поехала под Авдеевку. Прямо в девяносто третью бригаду. Где батальоном командовал её одноклассник. Как она просочилась на фронт, это только она знает. Её везде легко пропускали. На границе, и то не трогали. Может, из-за немецкого паспорта, а может, из-за скрипочки. Скрипочка, она, что ни говорите, обезоруживает.
Как-то таможеннику не понравился её чемодан. Он внаглую открыл его и стал шмонать. Но Саша так на него посмотрела, что таможенник сам сложил всё обратно и сказал: «Проходь давай, проходь».
С фронта она вернулась в город. Авдеевку только освободили от русских. И те продолжали её обстреливать. Новая знакомая повела Сашу в школу. И она поиграла там на скрипке. Закончила концерт в подвале, под обстрелом. Потом разговаривала с детьми. Рассказывала о Берлине. О музыке. Говорила: «Музика рятує». Дети слушали. Не перебивали. Но похоже, не верили. Она, видимо, тоже верила себе не очень. Поэтому встала и вышла со скрипкой из подвала. Чтоб убедиться.
Рядом со школой стояла полуразрушенная пятиэтажка. Саша поднялась на самый верх, стала в проёме бывшего балкона и начала играть. «Ой у лузі червону калину». «Плине качу». Гимн. Обстрел продолжался. Напоследок она сыграла несколько раз до-ре-ми-до-ре-до и вернулась в подвал. Оказалось, дети стояли в дверях. Они давно привыкли к обстрелам. Всё видели и слышали. И устроили ей бурные продолжительные аплодисменты.
Дальше жизнь свелась к схеме. Работа в оркестре — зарабатывание денег с лабухами и клейзмерами — закупка нужных ВСУ вещей — короткий отпуск — Украина.
Возвращалась она часто не одна. Привозила детей из той же Авдеевки. Чтобы отошли немного. Отмякли.
Но после вторжения жизнь ускорилась и уплотнилась до полного безумия. Добавились беженцы. К ней ехали женщины с детьми из Киева и Авдеевки. Она прописывала их у себя, искала жильё, решала их проблемы в инстанциях. На её почтовом ящике значились восемнадцать фамилий. Почтальоны сходили с ума.
В конце концов от неё ушёл муж. Через какое-то время ушёл кот. Кота она очень любила. И очень из-за него страдала.
Ко всему этому добавилась гибель друзей. Добавилась внезапная смерть отца. И это уже был перебор.
А когда пришёл Трамп и началось то, что началось, у нее стали сдавать нервы. Она перестала спать и есть. Сбросила десять кило.
Из Саксонии приезжала мать. Помочь. Просила сходить к врачу. Саша обещала.
Как-то после изнурительной репетиции, она пошла в дирекцию и написала заявление об уходе.
— Ты спятила, — сказал директор. — Второй пульт первых скрипок! Ты точно спятила.
Потом она выставила на продажу свою квартиру. Причём с мебелью. Чтоб не возиться. Квартира улетела за три дня. Скрипку, кстати, тоже продала. И заказала билет в один конец. На Канары.
Там, на самом маленьком и самом безлюдном острове, купила белый домик с зелёными окнами. В деревне. Деревня называлась величественно — Калета-де-Себо, что означало всего лишь «Сальная бухта». И оказалась эта Калета столицей острова. Семьсот жителей. Центр вселенной.
По пути из порта Саша заметила, что почти все здесь ходят босиком, и сняла сандали. От этого на душе полегчало и внутри что-то разжалось.
Чемодан по песчаной улице катился плохо. Но катился. Домик стоял на самой окраине, у воды. Саша побродила по нему. Осмотрелась. Подумала, что теперь надо бы понять, чем она может заниматься в этой роскошной глуши, на что собирается жить и собирается ли.
Вышла на берег. К бескрайнему океану. Спокойному и тихому. Хотя и Атлантическому.
Потом выяснится, что здесь всё есть: школа, музей, магазины, аптека. Есть даже церковь и банкомат. И вечные рыбаки всё ловят и ловят свою вечную рыбу.
— Интересно, — подумала Саша, — бывают ли здесь цунами? Надо будет спросить об этом у чата GPT.